мемуарное
Сейчас я расскажу, как все было на самом деле, а вы пообещайте, что будете слушать внимательно и охать в тех местах, где я сделаю выразительную паузу. Начнем с 80-ых, потому что 60-ые и 70-ые и так многократно описаны мемуаристами ("Идем мы с Оськой Бродским бить морду Вознесенскому...), а 90-ые уже нашли адекватных авторов в лице Минаева и Стогоффа.

Для тех, кто помнит, выпуклости образа легко достичь простым перечислением. Батон за 13 копеек. Водка за 3.62. Молоко по 32 и по 36. Яйца по 90. Или вы себе позволяли по 1.30? Автоматы с газировкой...И понеслось:

Около Кропоткинской, сзади, со стороны бульвара, стояли тогда автоматы с газировкой. По 3 копейки - с сиропом, по 1 копейки - просто газировка. Стеклянные граненые стаканы мухинского дизайна, которые ополаскивались тем же автоматом: ставишь не дном, а мордой вниз, давишь, и снизу брызжет вода. Если хорошенько надавить, то можно набрызгать на голые ноги и кое-как охладиться. Потом переворачиваешь стакан обратно, кидаешь монетку, газировка льется. Как бы ни было жарко, в недрах автомата газировка обычно оказывалась относительно холодной. Если идти от автоматов по бульвару к памятнику Гоголя, то с левой стороны был десятиэтажный доходный дом, когда-то один из первых в Москве. Номер 29, с церковью Филиппа-Всадника во дворе. На первом этаже была наша коммуналка.
В комнате были темно-красные обои, оставшиеся от предыдущих хозяев, пыльное окно с фрамугой, до которой нелегко было дотянуться, и метровый гранитный подоконник. Потолок был высоким, так что для замены лампочки приходилось выдвигать в центр комнаты стол, ставить на него стремянку и изо всех сил тянуться вверх с последней ступеньки, рискуя сломать шею в случае падения. Кроме меня, в квартире жила Берта Исааковна, пугавшая при первом знакомстве гусарскими усами, Милица Александровна и Мария Сергеевна, самая старшая, родившаяся еще в 19-ом веке. Они занимали по комнате каждая, всего комнат было шесть. Была кухня с черным ходом, по которому уходила обычно моя знакомая Соня, вечно "динамившая" таксистов. В самой большой комнате, похожей на залу для танцев, жила семейная пара - престарелый боец за справедливость Федорович и его супруга, крепкая сорокапятилетняя тетка из Балабанова. Шестая комната пустовала. Федорович мучался бессонницей и ночи напролет ходил по коридору, звякая застежками на сандалиях. Заговаривал с приходившими к соседям гостями. Доброжелательные хиппи, с которыми я тогда много общалась, под воздействием марихуаны готовы были часами обсуждать с ним судьбы родины и нравились ему куда больше высокомерных университетских филологов, норовивших со смешками проскочить мимо. Высокомерие их тем больнее отдавалось в его сердце, что сам он был недоучившимся студентом, и как раз филологом - перед войной закончил 3 курса Историко-филологического.
- Я знаю филологию лучше вас! - кричал он часто, и народ ходил уже на этот крик, как на аттракцион, и ждал, глумливо предвкушая.

Бульвар заканчивался открытым бассейном «Москва». В нем плавали компании старушек и школьные классы. Зимой над ним поднималось облако густого пара, видное издалека. Летом по ночам можно было перелезть забор, раздеться на открытых скамейках вокруг бассейна и плавать под тусклыми московскими звездами.

В молочном магазине по соседству покупал ряженку Штирлиц – Тихонов, живший в соседнем с нами доме (номер 27). В этом маленьком магазинчике можно было сдать пустую стеклотару из-под молочных продуктов: 10 копеек за баночку из-под майонеза или кефирную бутылку. Молочные бутылки закрывались крышечками из толстой фольги, для каждого продукта своего цвета: белые молочные, полосатые кефирные. Булочных поблизости было две: направо со двора - в старинном трехэтажном доме на Арбате, куда легко было пройти дворами, через арку, и на Сивцевом Вражке – со двора налево. В той, что на Арбате, бывали белые, обсыпанные мукой, калачи в форме дамской сумочки, с ручкой, которую дореволюционные москвичи, если верить Гиляровскому, выбрасывали, а нынешние ели с удовольствием: она была похожа на белую толстую корку. Потом арбатскую булочную закрыли на ремонт. Ремонт длился лет пять и привел к окончательному исчезновению дома. Еще лет через десять, когда демократия окончательно победила, снесли и соседние особнячки, выстроив взамен коричневого офисного монстра, похоронившего под своей тенью "Прагу".
В церковной ограде во дворе нашего дома, почуяв первое веяние свободы, в 87-ом местный батюшка принялся споро строить трехэтажный особняк для личного проживания. По вечерам, идя мимо открытых окон, можно было услышать английскую речь, тихое звяканье бокалов и отблеск огня на потолке и висевших на стенах картинах: у батюшки бывали гости. Через пару лет его обокрали, и священник попал в больницу с инфарктом. Прихожане отнеслись к этому холодно. Женщина в черном, одна из тех, что вечно подметают дворы при церквях, сказала мне, поджав губы - "Нельзя так любить земные блага."